3. МЕТАМОРФОЗА, ИЛИ ВРЕМЯ СТРАХА

Что самое плохое ты сделал в жизни?
Я не хочу говорить об этом,
но я расскажу тебе о самом плохом,
что со мной случилось…
о самом ужасном…

Питер Страуб «История с привидениями».

Мы вошли в бункер, и одно из первых помещений, с которым мы столкнулись – было некое подобие класса. Мрачное, без окон, но зато с рядами парт и доской на стене.

Подчиняясь некому школьному инстинкту, мы расселись по местам. В нас ещё было что-то от обыкновенного класса. Мы ещё не привыкли сидеть тихо и неподвижно. Кто-то с кем-то переговаривался на совершенно отстранённые темы, кто-то ходил по «классной комнате» стараясь, однако, не особенно удаляться от своего места, словно ожидая, что вот-вот сюда зайдёт учительница.

Я повернулся к Антону, который безучастно водил рукой по поверхности парты, и задал ему вопрос, который, возможно, значительно покачнул устои того мира, в котором мы вдруг оказались:

- Тебе не кажется всё это странным?

Антон лишь пожал плечами. Похоже, за последнее время он утратил всякий интерес к общению. Я его в этом не винил. Мир вокруг нас натурально превратился в сумасшедший дом.

Я отвернулся в сторону и стал наблюдать за одноклассниками. Но даже при этом я не заметил, когда начались метаморфозы.

Мои друзья и знакомые стали превращаться в чудовищ. Не знаю, что происходило со мной? Может я тоже принимал какую-то иную форму, по крайней мере внутренне это не ощущалось.

Да и превращение моих одноклассников было не явным. Какое-то поверхностное. Я не испытывал перед ними страха.

Ко мне приблизилась Оля.

Об этой девушке нужно рассказать чуть больше.

Несомненно, что я был в неё влюблён, как и все мальчишки нашего класса. Бывают девушки привлекательные, бывают очаровательные, но бывают и просто по-человечески красивые. Оля относилась к последнему типу. Она могла бы вдохновлять художников эпохи возрождения, которые очень тонко чувствовали красоту. Каждый из них отдал бы всё, чтобы Оля стала его натурщицей. Венеру – вот кого нужно было с неё рисовать…

Однако, в то же время красота Оли была несколько холодной и демоничной. Однажды я подумал, что будь я режиссером, то взялся бы экранизировать Булгакова только для того, чтобы дать Оле роль Маргариты.

Так вот, ко мне подошла Оля и оказалось, что волей метаморфозы она превратилась в прекрасную вампиршу.

Я этому не особо удивился.

Глаза Оли сверкнули демоническим огоньком. Она нежно обвила мою шею руками, а затем жадно вонзила свои выросшие зубы мне глубоко в шею.

Я почувствовал неприятную боль, но в месте с тем и громадное удовольствие. Разум застелил кровавый туман.

В последнее мгновение мой мозг ещё успела посетить рациональная мысль, которая выглядела вот так: «Чёрт знает что творится!»

***

Я очнулся, когда в «классе» царил полумрак. Мне было просто хреново, но в чём это выражалось – затрудняюсь сказать.

Я понял, что лежу на полу. Припомнил, что со мной произошло. Поднял руку и внимательно ощупал шею, но не нашёл никаких следов укуса или иного повреждения.

Когда я поднялся, то увидел, что все мои одноклассники мирно спят, устроившись кто как может на партах, стульях или просто на полу. Всякие признаки метаморфозы или превращения, называйте как нравится, исчезли, словно ничего и не было.

«Класс» освещался шестью свечами, стоящими в разных углах. По потолку плясали причудливые тени.

Я огляделся и увидел ещё один, ранее не замеченный, предмет интерьера. Это было кресло-качалка. Почему-то мне оно сразу пришлось по душе. Во всяком случае в нём должно было быть удобнее, нежели на полу.

В углу была свалена куча пледов. Кто-то явно позаботился о нас.

Я взял один из них и пододвинул кресло-качалку ближе к двери. До сих пор не пойму, что заставило меня это сделать.

Дело в том, что я ощущал явную опасность, которая исходила от двери. У меня было такое ощущение, что каждую минуту суда может ворваться некое чудовище или проникнуть ещё кто-нибудь или что-нибудь.

Таким образом, я взял на себя роль своеобразного стража, хотя никогда в жизни не рвался в первые ряды.

Я устроился в кресле и закутался в плед. Ко мне пришла дремота, но уснуть я не мог, да и не стремился, именно из-за этого ощущения страха и беды. Тогда я ещё не подозревал, насколько хороши эти два чувства. Наверное, под их воздействием душа и разум стали отходить от всего этого мистического дурмана, которым была наполнена моя жизнь в последние несколько часов.

Я полудремал, наблюдая за дверью, и думал, что что-то надо делать, так как то, что происходило и продолжает происходить, – вещь явно ненормальная.

Утопая в собственной тревоге я, наверное, так и уснул.

Утро несло спасение. По крайней мере, я так думал.